Poll

Имеет ли эта затея право на жизнь?

Получается что-то интересное
0 (0%)
Есть мелкие замечания (см. ниже)
0 (0%)
Есть серьёзные замечания (см. ниже)
0 (0%)
Сама идея неприемлема
0 (0%)
Пока рано судить
0 (0%)

Total Members Voted: 0

Author Topic: Хочу показать отрывки из своего фанфика-кроссовера  (Read 623 times)

0 Members and 1 Guest are viewing this topic.

Online П_Пашкевич

  • Пользователь
  • **
  • Gender: Male
    • View Profile
Почтеннейшие, хотел бы рискнуть показать вам отрывки "по мотивам Дж. Р. Р.", встроенные в мой фанфик-впроцессник по "Камбрии" В. Э. Коваленко.

Объясню и откуда там они взялись, и почему они такие, и почему я их хочу показать именно здесь.
Если кто-нибудь знаком с "камбрийской" трилогией Коваленко (на самом деле, она чуть больше, чем трилогия: есть еще несколько канонических рассказов по этому миру), тот знает: это, строго говоря, и не фэнтези даже, скорее НФ. И, пожалуй, прямая отсылка к Толкину там только одна: "петербургский" сон главной героини (который, впрочем, вполне однозначно демонстрирует, что та с творчеством Профессора знакома не понаслышке и, скорее всего, очень к нему неравнодушна). Но...

Во-первых, мне интересно (впрочем, это не главная цель написания фанфика) реализовать вот какую задумку: создать образ некоего народа (ну, не совсем народа, скорее определенной, но очень своеобразной, части большего этноса), который бы выбрал себе сюжеты из Толкина, пусть даже в вольном пересказе, в качестве мифологии (не религии, именно мифологии как культурного наследия неких предков, пусть даже заведомо вымышленных). Во-вторых, мне показался занятным эксперимент скрещенья двух сеттингов через сны и мечты ГГ, без реального их соприкосновения. В-третьих, мне не показалось, что эта идея совсем уж противоестественно-измышленная.

В общем, рискую показать. Настолько рискую, что свожу пояснения к минимуму. Да, вселенная Толкина известна главной героине (пока - девочке-подростку с не вполне человеческим, скорее эльфийским - однако не каноничным для мира Толкина - обликом и перспективой неограниченно долгой жизни без старения) только по весьма вольному пересказу сюжетов из "Сильмариллиона" и ВК и в придачу перемешана в ее голове с кельтской мифологией - это по поводу вероятных замечаний о существенных искажениях канона. Однако если сочтете что-то в этих искажениях неприемлемым, совершенно недопустимым, - буду признателен за замечания. Равно как и за любые отклики. Остальное - авось будет ясно из фрагментов.

1. Из первой главы
Quote
Танька подъезжает к брату, пристраивается рядом. Сильной ведьме-травнице и лихой наезднице так приятно чувствовать себя маленькой и слабой, нуждающейся в защите… И тихонько мечтать. Нет, не о женихах, как многие из ее сверстниц. О великих свершениях, достойных дочери богини и героя! Пусть в семье и знают, строго храня от всех посторонних – да и от не посторонних тоже – тайну рождения матери, богиней – хотя бы бывшей – для Этайн она быть не перестанет. Так что если кто спросит: правда ли ты дочь Той Самой? – подтвердит без колебаний. А ведь сиды не лгут. В принципе не могут. Она пыталась, экспериментировала с невинными обманами. Так язык просто к нёбу прилипал, а если все-таки удавалось его перебороть, то потом неделями Танька страдала душевными терзаниями. Мать объясняла: другая психика, не совсем человеческая, поэтому равняться на подружек-врушек бессмысленно и вредно для душевного здоровья. А уж маме-то есть с чем сравнивать: она примеряла на себя жизни и человечьи, и сидовы, и мужские, и женские. Как выдержала только!
Другие они с ней все-таки, ох, другие! Одна радость: большинство окружающих либо этого вовсе не понимает, либо приписывает сидам какие-то сказочные способности, пока еще не замечая главного. И ладно бы, если этим главным была бы неспособность лгать. Танька боится другого. Пройдет еще десять, пятнадцать, двадцать лет… Уже сейчас мама выглядит куда моложе, чем даже Ладди, не говоря о поседевшем, погрузневшем, хотя все еще сильном отце. Неужели доля сидов, живущих среди людей, – а Этайн знает: других нет – хоронить умерших от старости супругов, уродившихся обычными людьми детей, друзей-сверстников, сами оставаясь вечно молодыми? Обзаводиться новыми друзьями и родней – и вновь их терять? Увы, сознание того, что у тебя есть шанс прожить много сотен, а может, и тысяч, а может, и еще больше лет, не утешает ничуть. И даже страшные муки сидов во время обновлений организма – за жизнь Этайн мама их прошла уже два, считая приключившееся сразу после рождения дочери, и как это было во второй раз, Танька никогда не забудет! – не искупают чудовищной несправедливости по отношению к людям. К тому же большинство людей – они ведь о том, каково это, проходить обновление, даже не догадываются. Ну подумаешь, сида захворала – глядишь, и поправится! А в конце концов может ведь выйти и так, как рассказывается в страшной сказке про остров Нуменор, слышанной от матери: позавидовали люди сидам, и нашелся хитрый злодей, посуливший отвоевать им сидово бессмертие. В результате море крови пролилось, и людской, и сидовой, и великая страна погибла, да только от смерти никто из смертных все равно не спасся. Или правильно было бы поступать так, как сделала героиня еще одной страшной маминой сказки, сида Арвен, – после смерти любимого человека доводить себя до такого состояния, чтобы было уже не пережить обновления? Так страшно же, да и грешно, да и бессмысленно: от этого у других горе только умножится.

2. "Средиземский" сон ГГ
Quote
Мглистые горы, надвинувшиеся на Одинокие Земли с востока, куда выше камбрийских. Местность в Срединной Земле, где сейчас оказалась Этайн, расположена совсем недалеко от их отрогов и сама покрыта высокими холмами. Вокруг сиды раскинулся лес – старый, величественный, могучий. Прямо перед ней смиренно застыло странное существо, одновременно похожее и на гигантского неуклюжего человека, и на могучую старую березу. Существо это склонило большую лобастую голову, покрытую плакучими березовыми ветвями, молитвенно сложило перед испещренной трещинами и поросшей лишайником грудью белые в черную крапинку руки и смотрит на сиду умными темными глазами с мольбой и надеждой.
Этайн и две ее соплеменницы из народа нандор готовятся к великому таинству. Западный ветер – посланец Манвэ Сулимо, верховного короля Валар – несет с дальних Синих гор теплый воздух, развевает зеленые платья девушек и их длинные по-ведьмински распущенные волосы – золотые у Митреллас, серебряные у Нимродэли, медные у Этайн. Сейчас они втроем направят дарованную им Владычицей Земли Йаванной и Владыкой Деревьев Ороме силу на это существо – пастуха берез – и оно обретет способность говорить, а вместе с нею – свое имя, Фладриф. Вот Митреллас начинает Песнь, дарующую речь, – ей петь лишь первый куплет, потом ее сменит Нимродэль, а потом настанет очередь Этайн. Язык, на котором звучит Песнь, – даниан, нандорский диалект синдарина, и Этайн вдруг начинает сомневаться, правильно ли это, направлять силу Валар искаженным вариантом искаженного квенья. Но раздумывать уже некогда, свой куплет заканчивает Нимродэль, Танька сменяет ее… Слова Песни сами рвутся из ее груди, и вот уже на берестяном лице пастуха берез прорезается извилистая линия рта, вот она растягивается в радостной улыбке, вот Фладриф благодарно кланяется сотворившим чудо нандорским девам, вот произносит свои первые слова...

– Холмовая, холмовая, проснись! Что с тобой? Ты сейчас пела во сне на каком-то непонятном языке! – длинная ирландская фраза, выкрикнутая испуганной Орли, обрывает сон в самый интересный момент.
– Это на даниане… – машинально поясняет сида, не отрешившаяся еще от яркого сновидения.
– А, язык народа Дану! Понятно, – кивает головой подруга.
Какое там понятно! Танька не помнит ни единого слова из того, что она только что пела. С трудом вспоминается, что и народ нандор, и загадочные языки квенья, синдарин, даниан – всё это из маминых сказок про сидов, так же, как и народ пастухов деревьев, и Мглистые горы, и Срединная Земля… Шутка, выкинутая дальними закоулками памяти и образным складом мышления «правополушарной» сиды-левши? А самое загадочное – это странное чувство, как будто бы Орли своим криком вырвала Этайн с ее настоящей родины и забросила обратно в Камбрию, где она родилась и выросла, но где никогда не станет своей – из-за глаз, из-за ушей, из-за обновлений, из-за неспособности стареть…

3. Еще один "средиземский" сон
Quote
От русла высохшей реки поднимается марево – не то пар, не то дым. Запах его не похож ни на гарь, ни на испарения болотной трясины, – он сладковатый и в то же время горький. А еще вокруг пахнет кровью.
Рыжеволосая сида-лаиквендэ задумчиво сидит на берегу бывшего Сириона рядом с трупом поверженного ею орка – низкорослого, сгорбленного, плосколицего. Вокруг, кажется, нет никого живого, лишь в беспорядке лежат павшие – сиды, орки, люди. На коленях Этайн узорчато блестит клинок ее шашки. Сувуслан славно потрудилась в этой битве в руке сиды, пролила немало черной крови прислужников Врага. И вот битва окончена, Моргот потерпел поражение – но только в сердце Этайн совсем нет радости. Почему-то вид мертвого орка вызывает у нее чувство сострадания и жалости. Разве виноваты орки в том, что их предки-сиды по неосторожности попали в плен к Черному Властелину, что были лишены им всего, чем по праву гордились Перворожденные, в том числе и свободы воли?
А рядом с мертвым орком лежит зарубленный этим же палашом варг – громадный взъерошенный волчище, честно служивший орку до последнего и павший вместе с ним. Пасть волка оскалена, в широко раскрытом глазу застыла слеза. Зверя сиде тоже жаль – может быть, даже больше, чем самого орка. Вот жил бы он, как было когда-то, в своих горных лесах, честно охотился бы на всяких оленей и другую дичь, растил бы волчат – так нет, понадобился Врагу, и тот тоже лишил его разума и бросил на бессмысленные, не ради пропитания, убийства. Можно ли винить неразумного или едва разумного зверя за то, что не смог он противостоять воле Мелькора? – вроде бы, нет. Так нужно ли было убивать этого варга, раз нет за ним особой вины? И никакие доводы – ни то, что не во власти сиды снять с варга Морготово заклятье, ни то, что и «нормальные»-то горные волки – существа, к двуногим недружелюбные и опасные, – не убеждают Этайн в правильности совершенного ею убийства…

4. И еще один
Quote
Юный щитоносец в легком роханском шлеме склоняется над Этайн, с удивлением разглядывает ее.
— Эй, Эовару! Смотри-ка, кого я нашел! По твоей части, по-моему: вроде бы, дышит.
— Ой, — откликается звонкий девичий голос, — Гамаль, это же... По-моему, это девочка-синда! Совсем молоденькая... Ну, да!.. Должно быть, из Карнингула, из тех, кого их правитель выслал нам на подмогу. Бедненькая...
— Разве рыжие синдар бывают, Вари? И какой может быть воин из девчонки, будь она хоть из Карнингула, хоть из самого Двимордена?
— Конечно, бывают! Да она, по-моему, и не воин вовсе, а целительница, как я! Видишь, у нее сумка с травами... Помоги-ка мне ее приподнять!

«Сида, синда — интересно, случайно ли эти два слова так похожи? Ну почему же я никогда не спрашивала об этом у мамы?.. Этот Гамаль из сна — у него же лицо Снеллы... А англы — они, и правда, чем-то похожи на сказочных роханцев: такие же светловолосые, такие же бородатые... Наверное, и Снелла потом тоже себе бороду отрастит... Интересно, а коней они тоже любят?..» — мысли мешаются в голове, перебивают одна другую.
« Last Edit: 28/02/2019, 22:50:05 by П_Пашкевич »

Offline Мёнин

  • кристофер-толкинист
  • Мафия
  • **********
  • Gender: Male
  • посмотри в глаза чудовищ
    • View Profile
Карнингул — это Мория, какие там синдар? )

Online П_Пашкевич

  • Пользователь
  • **
  • Gender: Male
    • View Profile
Здесь в энциклопедии этот топоним приводится для Ривенделла (как настоящее звучание этого слова на вестроне). Если это ошибка - поясните, пожалуйста. Вообще буду рад, если поможете разобраться.

Upd: В приложении 2 к ВК читаю:
Quote
Сравним для примера названия Имладрис (эльфийское) и Карнингул (на Общем Языке). Если оставить их без изменения, то оба будут звучать одинаково непривычно. Называть Ривенделл Имладрисом было бы все равно что упрямо величать Винчестер Камелотом; разница только та, что, в отличие от Винчестера, в Ривенделле тех времен по–прежнему обитал великий властитель, которому уже тогда было гораздо больше лет, чем Артуру, доживи он до наших дней и оставайся королем в Винчестере».

Из "Энциклопедии Арды:"
Quote
When Men and Hobbits are recorded as speaking of 'Rivendell', then, they would actually have been using the Common Tongue Karningul, its direct equivalent.
« Last Edit: 01/03/2019, 22:18:54 by П_Пашкевич »

Online П_Пашкевич

  • Пользователь
  • **
  • Gender: Male
    • View Profile
И еще кусок. Это, конечно, не проза, но вставка в прозаический текст. Напоминаю: авторство данного куска приписывается главной героине 14 лет от роду, выросшей в кельтском окружении в раннесредневековое время:

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его́ была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   Был Бе́рен ап Ба́рахир рыцарь, каких
   Ныне в Камбрии не найти,
   Он бился с фоморами, много их
   Сразил на своем пути.

   С ним дрался сам Ба́лор, и победить
   Героя он все же не смог,
   Но вынужден Берен был отступить
   К границам страны Тир-на-Ног.

   И там в лесу, у крутого холма,
   Где от зла сокрыта земля,
   В лунный вечер ему повстречалась сама
   Лю́тиэн, дочь короля.

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   И пела сида, как соловей,
   Танцуя при свете луны,
   И не было Берену девы милей
   Незнакомки из дивной страны.

   Жарким летом, осенью, лютой зимой
   Он вослед лишь деве глядел
   И бродил, позабыв дорогу домой,
   И ни слова сказать не смел.

   Но когда в Тир-на-Ног пришла весна,
   Время первых зеленых ветвей,
   Вновь услышал Берен, как пела она,
   И воскликнул он: «Соловей!»

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   И откликнулось вдруг на этот призыв
   Сердце дочери короля,
   И пришла любовь, счастье ей подарив,
   Пугая и веселя.

   Но едва сменилась летом весна,
   Злой завистник выследил их.
   И предстали вместе он и она
   Перед королем холмовых.

   И сказал тогда Берену сидов король:
   «Не для смертных растил я дочь.
   Ее руку ты просишь? Ну что ж, изволь,
   Но сумей мне сперва помочь».

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   «Остров Тори есть, среди скал и гор
   Там стеклянная башня стоит,
   Правит островом этим Конанд-фомор,
   На челе его камень горит.

   Коль добудешь, Берен, тот самоцвет,
   То тебе мужем Лютиэн быть,
   И уйдете вы с миром, а если нет –
   Головы тебе не сносить!»

   Собрал Берен дружину из верных друзей
   И на остров Тори поплыл,
   А коварный король волей своей
   В башню дочь заключил.

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   Не был удачен на Тори поход –
   Там Берена взяли в полон.
   В тюрьме у отца сида воина ждет,
   А в тюрьме у Конанда он.

   Если в сердце тревога, не страшен гнев
   Отца, что стоит на пути.
   И дева бежала из башни, сумев
   Страже глаза отвести.

   И немало Лютиэн встретилось зла
   По пути в фоморов страну.
   Но до башни стеклянной она дошла,
   Той, где Берен томился в плену.

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   И явилась она, не страшась угроз,
   Чтобы к Берену в башню войти,
   И шел рядом с ней Ху́ан, волшебный пес,
   Верный друг, обретенный в пути.

   И у башни мрачной в дальнем краю,
   Где кричало лишь вороньё,
   Вдруг запела Лютиэн песню свою,
   И любимый услышал ее.

   И от песни той расцвели цветы
   На прибрежных голых камнях,
   И в темнице не стало вдруг темноты,
   А оковы рассыпались в прах.

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   Услыхал эту песню острова князь,
   И ответ его был суров:
   С лаем злобным к Лютиэн понеслась
   Свора белых а́ннонских псов.

   Но стоял на пути их доблестный страж:
   Встретил Хуан грудью врагов,
   И бежали псы под скалистый кряж
   От могучих его клыков.

   И тогда сам Конанд ринулся в бой,
   Черным волком рванулся вперед,
   Только Хуан загородил собой
   Ту, что к Берену шла целый год.

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   И вели два зверя кровавый спор,
   Злобный Конанд и храбрый пес,
   И была победа, бежал фомор,
   Но с собой самоцвет унес.

   И томился Берен, словно в тюрьме,
   На пороге страны Тир-на-Ног,
   В королевский дворец, укрытый в холме,
   Он явиться без камня не мог.

   И не ведали счастья ни он, ни она,
   Хоть смогли друг к другу прильнуть,
   А когда опять настала весна,
   Вновь отправился Берен в путь.

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   Вновь у башни стеклянной Берен стоял,
   Снова с Конандом ждал он бой,
   Но летучая мышь пронеслась между скал,
   Позвала́ его за собой.

   И узнал вдруг Берен в твари ночной
   Ту, кем был горячо любим,
   Обернулась Лютиэн снова собой,
   Чары сбросила перед ним.

   Где бессильна сила, хитрость сильна:
   Изменили облик вдвоем
   И отправились вместе он и она
   Прямо к Конанду в башню-дом.

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   Не признал в черном волке Берена враг,
   Но схватил короля он дочь,
   Ликовал фомор, и сгущался мрак,
   И бежала надежда прочь.

   И воскликнул, смеясь, Конанд-злодей:
   «Прямо в доме своем, не в бою
   Я тебя поймал, ты во власти моей,
   Спой же, пленница, песню свою!»

   Но легли на фомора оковы сна
   От чарующих песни слов,
   И стояли пред Конандом он и она,
   Черный волк и дева холмов.

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   Он короны коснулся, и яркий свет
   Разогнал возле Берена тьму.
   То огнем пылал дивный самоцвет,
   Обжигая руку ему.

   А потом шел Берен и камень нес,
   Тот, что с черной короны сорвал,
   Но его нагнал белый аннонский пес,
   Возле самых прибрежных скал.

   Где шумела у берега Тори волна,
   Ждал корабль, чтоб вернуть их домой,
   И совсем с ним рядом он и она
   С псом вступили в яростный бой.

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   Берен раненый пал на берег морской:
   Белый пес оказался сильней,
   Самоцвет горящий вместе с рукой
   Он унес в утробе своей.

   Долго Берен безрукий лежал недвижим,
   Где кончалась Тори земля,
   Но дала ему силы искусством своим
   Лютиэн, дочь короля.

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   И вернулись они на морском корабле
   И упали у ног короля,
   Но метался белый пес по Земле,
   Разоряя дома и поля.

   И сжигала Берена страшная боль,
   И подняться не было сил.
   Но спросил увечного сидов король:
   «Где ж тот камень, что ты мне сулил?»

   И ответил Берен так королю,
   Под усмешкой горечь тая:
   «Самоцвет вложил я в руку свою,
   И исполнена клятва моя!»

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   И тогда король его принял в дом,
   Выбор дочери благословил,
   Только аннонский пес с опаленным нутром
   В это время людей губил.

   И как только Берен почувствовал: свой
   Удержать он способен меч,
   Однорукий воин вышел на бой,
   Чтобы зло большое пресечь.

   В том бою сразил он белого пса,
   Но и сам бездыханным пал.
   И ушла душа Лютиэн на небеса
   Вслед за тем, кто любимым ей стал.

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   И предстали их души перед Творцом,
   Был объявлен им разный удел:
   Ей – вернуться домой и быть рядом с отцом,
   А ему – путь за мира предел.

   Ибо так решено еще в древней мгле,
   На заре творения дней,
   Что волшебный народ привязан к Земле,
   И что люди – гости на ней.

   Но молила Творца душа холмовой,
   Так звучала молитва ее:
   «Чтобы Берена к жизни вернуть земной,
   Я отдам бессмертье свое!»

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

   И такой горячей молитва была,
   Что нарушил Творец закон,
   И вернулись в наш мир на спине орла
   Двое смертных, она и он.

   Средь зеленых лесов на речном островке
   Обрели они счастье и дом,
   И пахали поля, и плескались в реке,
   И детей растили вдвоем.

   Так прошли года новой жизни той,
   И достойным был их конец.
   А что было потом, за последней чертой,
   Это знает только Творец.

   Она была в Тир-на-Ног рождена,
   Принцесса народа Дон.
   А мать его была графа жена,
   Он в Камбрии был рожден.

Offline Juliana

  • Координатор
  • *
  • Gender: Female
  • Арфинг воинственный
    • View Profile
Может получиться весьма интересно, имхо.
Сильмариллион трудно читать только первые десять раз

"Наши короли - из Эльдар" (Дж.Р.Р.Толкин)

"Финрод Фелагунд - благороднейший и наиболее любимый из всего дома Финвэ..." (Дж.Р.Р.Толкин)

Online П_Пашкевич

  • Пользователь
  • **
  • Gender: Male
    • View Profile
А покажу-ка я еще кусочек из свежеопубликованной главы. Сам-то кусочек невелик, я скорее хочу показать его встраивание в не-толкиновский сеттинг.

Итак.

Quote
Обморок вовсе не похож на сон. В него не клонит, перед ним не слипаются глаза, в нем не бывает сновидений. Просто внезапно темнеет в глазах, потом закладывает уши — и вот ты уже проваливаешься в какую-то черную горячую бездну... А затем вдруг сквозь вязкую черноту прорывается испуганный голос подруги:

      — Холмовая, холмовая, да что с тобой такое?!

      И вот уже Танька на непослушных, подгибающихся ногах куда-то покорно плетется, поддерживаемая под руки Орли и Морлео. Ей неловко, но нет сил ни высвободиться, ни даже возмутиться. Вдруг невесть откуда появляется чернобородый сэр Талорк, и они с Морлео принимаются о чем-то бурно переговариваться на своем непонятном пиктском наречии. А потом Таньку укладывают на какую-то бурую с синим ткань, мягкую, теплую и, кажется, чуточку колючую... Глаза у сиды сами собой смыкаются, и она опять проваливается — теперь уже в настоящий сон.

      Черная башня нависла над покрытой густым то ли дымом, то ли туманом равниной, четырьмя острыми, чуть изогнутыми клювами нацелилась на сияющее серебром небо. Белобородый старик в переливающихся всеми цветами радуги длинных одеждах стоит перед башней, закрывая собой вход. Старик пристально смотрит на Этайн выразительными черными глазами и что-то проникновенно вещает таким знакомым обволакивающим, хорошо поставленным голосом... Кажется, он говорит по-камбрийски, но слова его никак не хотят задерживаться в памяти сиды, а смысл их всё время ускользает. Но сам голос — он завораживает, манит, зовет следовать за ним... И сида, должно быть, давно бы уже вняла этому призыву, но в самой глубине ее сознания упорно вертятся, не давая поддаться волшебному голосу, одни и те же слова: «Это ложь!.. Это враг!..» И вот Этайн, наконец, собирается с силами, стряхивает с себя колдовское наваждение и решительно открывает глаза.

      Проснувшись, Танька с удивлением обнаруживает себя лежащей на буро-синем клетчатом пиктском плаще. Под головой у нее свернутый в валик плед, еще одним пледом — красно-желтым, мунстерским — она накрыта, как одеялом. Вместо неба — толстые жерди стропил и закопченная солома крыши. Пахнет землей, прелой соломой и гарью. Тихо потрескивает огонь в очаге. Тепло, душно. Да где же она и как здесь оказалась-то?

      А над сидой нагибается Орли, принимается радостно тараторить.

      — Проснулась? Ты хоть видела, что было?! Верзила-то как меч вверх поднимет, а другую-то руку вперед как выставит, будто бы у него там щит!.. А круитни наш как замахнется, да как своим мечом ему даст — сверху вниз! Тот сразу и грохнулся!

      И, улыбаясь, протягивает ей большую глиняную кружку.

      — На-ка, попробуй. Это тебе от сэра Талорка гостинец!

      Танька с большим усилием, еще не отойдя от представившейся ей жуткой картины смертельного боя, улыбается в ответ, осторожно берет кружку обеими руками — и вновь замолкает, задумчиво смотрит куда-то вдаль. Что-то очень важное тревожит ее — но вот что?.. Старый колдун из недавнего сна, его обволакивающий, очаровывающий голос... Она же слышала его наяву! И сида подскакивает с постели испуганной птицей:

      — А грек где?

      — Всё ты о монахе своем... — хихикает в ответ подруга. — Да поймал его наш Морлан, поймал! Еле-еле из окна вытащил: тот как в окошко полез, так в нем брюхом и застрял: ни туда и ни сюда!
« Last Edit: 13/05/2019, 18:56:47 by П_Пашкевич »